Евгений Раскатов — лютеранский пастор и настоятель петербургской
Анненкирхе: той самой на Кирочной. Но этот разговор — не о Петербурге.
Приехали к Евгению на берег Вуоксы, чтобы понять: зачем заниматься
забытыми храмами, почему проблема — это не беда, а топливо, как
относиться к наследию, чтобы оно работало рычагом, а не превращалось
в предмет поклонения. И главное: почему отсутствие финала — на самом
деле — кайф.

Градозащитник вздрогнет, но вы прямо говорите, что не фанат сохранения ради сохранения. Как так?

Есть, с одной стороны, наследие, а с другой — развитие. Если есть помеха
развитию — я за развитие. Смотрите: есть Исаакиевский собор — храм мирового уровня. Но на его месте раньше стояли три другие церкви. Если бы тогда существовал нынешний надзор, он бы не позволил их снести — и Исаакиевского бы не возникло. В общем, нужен баланс и определённого рода смелость.

Евгений, свою работу вы описываете без придыхания — «палки и скотч», это цитата.

Церковное искусство за века существования порой превращается в объект поклонения. Скажем, здание начинает быть интересным само по себе и теряет цель, ради которой строилось. И вот уже на некой архитектурной биеннале священник говорит студентам: ребята, ничего не придумывайте, как строить церковь — давно известно, копируйте. А мне это скучно. У нас нет ни Микеланджело, ни Леонардо. Мы люди простые, и инструменты — простые. Порой мы делаем из палок и скотча, — на это пока смотрят без придыхания, никто на это не молится. Зато через это проще передать мысль. Форма не имеет такого значения, как содержание.

Тогда зачем всё это — деньги, искусство, наследие?

Это средства. Я различаю средства и цели. Средства — деньги, искусство, наследие. Цель — прививка Евангелием этому миру. Наши государственные мужи говорят о традиционных ценностях, но не всегда понимают, что это. А церковь знает. Наследие мне помогает получить право голоса. Потому что всё время находишься в состоянии оправдания: говоришь о добром и вечном — и должен ещё доказать, что имеешь на это право. История — одна из таких индульгенций. Говоря о лютеранах, например: мы не из Америки приехали. Не Трамп нас тут высадил, не Байден, не финны. Мы местные, местные русские лютеране. У нас община в Петербурге с 1632 года — что ещё в Петербурге есть с 1632-го?

Наследие — всегда обширная тема, и бюрократических заморочек, наверняка, предостаточно. Как вам GR — отношения с государством, есть контакт?

Я привык входить в открытые двери. Есть возможность, располагают время, люди, ресурсы — надо делать. Тяжело — можно пока не делать. Из камня, конечно, можно и воду выжать, но если есть озеро — надо пойти и набрать. Нужно сделать как можно меньше движений, чтобы был результат. А как появляется результат — легче делать и следующие движения.

Кажется, что вы себе особой роли в этой истории не отводите. Расскажете, почему?

От меня тут правда мало зависит. Любые исторические явления редко носят индивидуальный характер — это всегда совпадение места, времени, контекста, а человек оказывается недостающим элементом. Я как действующее лицо просто попал в этот момент, в эту культуру. Церковь по своей природе настроена на созидание — благотворительность, между прочим, появилась благодаря церкви. И Красный Крест, и Армия спасения выросли из христианских корней. Так что и Петербург сыграл: не в Петербурге бы не получилось. Город это принял, и мы, петербуржцы, смогли это реализовать.

Начальника муниципального округа заботят ближайшие пять лет. А вас?

А мне всё равно. У меня впереди пятьдесят лет, сто, даже двести — хотя я знаю, что этот срок не проживу. Наша деятельность его спокойно проживает. У церкви большой плюс — способность мыслить не одним поколением. В Испании вон собор наконец достроили. Если бы человек мыслил, что ему надо достроить прямо здесь и сейчас, при своей жизни, — таких проектов бы не было. Так что я по этому поводу не парюсь. Точку я изначально не собираюсь ставить.

Значит, финал у этой стройки не предусмотрен.

Я своё дело не доделаю — умру раньше. А если доделаю, это будет полный отстой, потому что это нельзя финализировать. Плевать, что не закончено, — главное начать. Сейчас к нам в лагерь дети приезжают; вырастут, приедут своих привезут и скажут: мы тут были, когда всё начиналось. И это продолжится дальше. В церкви ничего не заканчивается.