БЛАГОДАРЯ МЕДИА
Как семья, поклявшаяся никогда не брать в долг, раздала 45 миллиардов
В 1821 году полуторагодовалый Пётр Бахрушин въехал в Москву в корзине с курами. Спустя шестьдесят лет его семью назовут профессиональными благотворителями — и это будет не фигура речи, а точное описание рода занятий.
Экскурсовод Ирина Левина — о самой
щедрой семье филантропов
дореволюционной России.
Экскурсовод Ирина Левина — о самой
щедрой семье филантропов
дореволюционной России.
Мальчик в корзине
Весной 1821 года из Зарайска в Москву пришла семья купца Алексея Фёдоровича Бахрушина: он сам, жена Наталья и трое детей. Всю дорогу — полторы сотни вёрст — шли пешком, даже маленькие. Ехал только младший: полуторагодовалого Петра везли в корзине с курами, и он гордился этим до старости. Сестра и брат шли, а он — ехал.
Через шестьдесят лет Москва будет называть Бахрушиных профессиональными благотворителями. Слово «профессиональные» здесь стоит читать буквально. У этой семьи было ремесло — кожа и сукно, им зарабатывали. И была профессия — отдавать. Ею занимались всерьёз: со сметами, расчётами, советами попечителей и планами развития. Историки подсчитали: с 1880-х по 1917 год братья Бахрушины пожертвовали 5 миллионов 700 тысяч рублей — почти 45 миллиардов в пересчёте на сегодняшние деньги.
Чтобы понять, откуда берутся такие люди, придётся вернуться к корзине с курами.
Через шестьдесят лет Москва будет называть Бахрушиных профессиональными благотворителями. Слово «профессиональные» здесь стоит читать буквально. У этой семьи было ремесло — кожа и сукно, им зарабатывали. И была профессия — отдавать. Ею занимались всерьёз: со сметами, расчётами, советами попечителей и планами развития. Историки подсчитали: с 1880-х по 1917 год братья Бахрушины пожертвовали 5 миллионов 700 тысяч рублей — почти 45 миллиардов в пересчёте на сегодняшние деньги.
Чтобы понять, откуда берутся такие люди, придётся вернуться к корзине с курами.
«Вылетит в эту трубу»
Глава семьи начинал прасолом: гонял скот с юга на север, держал бойню за Серпуховской заставой, а кожи сдавал в выделку сторонним мастерам. В Москве Алексей Фёдорович быстро решил, что чужие руки — лишняя статья расходов, перебрался в Кожевники и завёл собственное дело. Мелочиться не стал — взялся сразу за сафьян и лайку, самые тонкие и капризные кожи, с которыми в России тогда почти никто не умел работать.
Нехватку образования он возмещал любознательностью. Первым стал промывать шерсть водой вместо обработки известью — качество выросло. Первым в отрасли перевёл завод на паровые машины, провёл водопровод, наладил безотходное производство: из обрезков кож варили мыло и клей. Модернизация обошлась в сто тысяч рублей — примерно восемьсот миллионов на нынешние деньги, — и все сто тысяч были заёмными. Когда над заводом поднялась высокая труба, москвичи острили: вот в эту трубу Бахрушин и вылетит.
Он был человеком азартным — купеческую бороду, положенную сословием почти как мундир, однажды сбрил на спор — и на остроты внимания не обращал. Открытие обновлённого завода в декабре 1845 года отметили пышно, хозяин даже выпустил брошюру с описанием производства.
А в 1848 году Алексей Фёдорович умер от холеры. Вдове Наталье Ивановне и трём сыновьям — Петру, Александру и Василию — досталось наследство, состоявшее главным образом из векселей. Все вокруг советовали от такого наследства отказаться: закон позволял.
Нехватку образования он возмещал любознательностью. Первым стал промывать шерсть водой вместо обработки известью — качество выросло. Первым в отрасли перевёл завод на паровые машины, провёл водопровод, наладил безотходное производство: из обрезков кож варили мыло и клей. Модернизация обошлась в сто тысяч рублей — примерно восемьсот миллионов на нынешние деньги, — и все сто тысяч были заёмными. Когда над заводом поднялась высокая труба, москвичи острили: вот в эту трубу Бахрушин и вылетит.
Он был человеком азартным — купеческую бороду, положенную сословием почти как мундир, однажды сбрил на спор — и на остроты внимания не обращал. Открытие обновлённого завода в декабре 1845 года отметили пышно, хозяин даже выпустил брошюру с описанием производства.
А в 1848 году Алексей Фёдорович умер от холеры. Вдове Наталье Ивановне и трём сыновьям — Петру, Александру и Василию — досталось наследство, состоявшее главным образом из векселей. Все вокруг советовали от такого наследства отказаться: закон позволял.
Три правила дома Бахрушиных
Братья рассудили иначе: отказаться от долгов — значит опорочить имя отца. Они уговорили кредиторов об отсрочке и приняли семейный кодекс, которого держались потом всю жизнь. Дела ведём только вместе. В долг не берём никогда. Платим наличными.
На то, чтобы расплатиться, ушло двадцать лет. Зато к 1862 году Бахрушины — купцы первой гильдии с двумя большими фабриками в Кожевниках, суконной и кожевенной. Главным в семье был старший, Пётр: без его одобрения не решалось ничего. Но сферы поделили — Пётр вёл сукно, Александр кожу, Василий торговлю. Жили все рядом с фабриками, и так до 1895 года: миллионное состояние не считалось поводом переезжать от собственного производства.
А в 1882 году, когда дело окончательно встало на ноги, семья завела себе второе дело — то самое, за которое её запомнила Москва.
На то, чтобы расплатиться, ушло двадцать лет. Зато к 1862 году Бахрушины — купцы первой гильдии с двумя большими фабриками в Кожевниках, суконной и кожевенной. Главным в семье был старший, Пётр: без его одобрения не решалось ничего. Но сферы поделили — Пётр вёл сукно, Александр кожу, Василий торговлю. Жили все рядом с фабриками, и так до 1895 года: миллионное состояние не считалось поводом переезжать от собственного производства.
А в 1882 году, когда дело окончательно встало на ноги, семья завела себе второе дело — то самое, за которое её запомнила Москва.
Профессия — благотворитель
Устроено это было так.
Благотворительные проекты вёл младший, Василий, но решения принимались сообща — как и всё у Бахрушиных. Денег городу они не «жертвовали» в привычном смысле: они сами строили каждое здание, от проекта до последнего кирпича, а к зданию прикладывали то, что сегодня назвали бы эндаументом, — неприкосновенный капитал в банке, чтобы учреждение жило на проценты и не зависело ни от настроения жертвователей, ни от городского бюджета.
Сверху — совет попечителей во главе с кем-то из семьи. Стройка, капитал, управление: три опоры, на которых до сих пор стоит вся системная филантропия.
Благотворительные проекты вёл младший, Василий, но решения принимались сообща — как и всё у Бахрушиных. Денег городу они не «жертвовали» в привычном смысле: они сами строили каждое здание, от проекта до последнего кирпича, а к зданию прикладывали то, что сегодня назвали бы эндаументом, — неприкосновенный капитал в банке, чтобы учреждение жило на проценты и не зависело ни от настроения жертвователей, ни от городского бюджета.
Сверху — совет попечителей во главе с кем-то из семьи. Стройка, капитал, управление: три опоры, на которых до сих пор стоит вся системная филантропия.
«Бахрушины никогда не ограничивались деньгами. Они сами строили то, на что пожертвовали, и всегда оставляли учреждению неприкосновенный капитал — на проценты с него больница или приют жили и развивались десятилетиями. По сути это эндаумент — за сто с лишним лет до того, как это слово выучил некоммерческий сектор».
Ирина Левина
Экскурсовод и краевед
Первой была больница.
В 1882 году городскому голове Николаю Алексееву передали 450 000 рублей — около трёх с половиной миллиардов на сегодняшние деньги. Часть пошла на строительство, остальное легло в банк неприкосновенным капиталом. Больница на Сокольничьем поле — двести коек, русский стиль, архитектор Фрейденберг — была бесплатной и принимала всех нуждающихся. Проценты покрывали содержание больных, священника и храма Всех Скорбящих Радости, устроенного ровно посередине корпуса, между мужской и женской половинами. Семья продолжала достраивать больницу до самой революции: родильный приют, амбулатория, а в 1911 году — светолечебница и рентгеновский кабинет, одни из первых в Москве.
Дальше — по нарастающей.
В 1882 году городскому голове Николаю Алексееву передали 450 000 рублей — около трёх с половиной миллиардов на сегодняшние деньги. Часть пошла на строительство, остальное легло в банк неприкосновенным капиталом. Больница на Сокольничьем поле — двести коек, русский стиль, архитектор Фрейденберг — была бесплатной и принимала всех нуждающихся. Проценты покрывали содержание больных, священника и храма Всех Скорбящих Радости, устроенного ровно посередине корпуса, между мужской и женской половинами. Семья продолжала достраивать больницу до самой революции: родильный приют, амбулатория, а в 1911 году — светолечебница и рентгеновский кабинет, одни из первых в Москве.
Дальше — по нарастающей.
Дом призрения для неизлечимо больных (1893)
350 000 рублей, из них 250 тысяч в капитал.
Сегодня это назвали бы хосписом, и это ≈ 2,8 миллиарда.
Приют для мальчиков-сирот в Сокольниках (1895)
600 000 рублей, ≈ 4,7 миллиарда.
Про него стоит подробнее, он того заслуживает. Это был приют нового типа — никаких казарм и общих спален на сто человек. Четыре домика, в каждом по 20−25 детей разных возрастов, у каждой группы свой воспитатель и няни. В домике — спальня, общий зал, терраса, где летом обедали и занимались; перед крыльцом — площадка для игр и цветник, который дети разбивали сами. Старшие помогали младшим, младшие тянулись за старшими. При приюте — школа, ремесленное училище, своё хозяйство с птицей и огородом. Совет приюта следил за судьбой воспитанников и после выпуска, во взрослой жизни. Похожую модель — «детскую деревню» из семейных домиков — Европа откроет для себя только в середине XX века.
Дом бесплатных квартир на Софийской набережной (1898)
Всего 1 236 020 рублей, ≈ 9,8 миллиарда, самый большой их проект.
Четыреста квартир для вдов с детьми и полсотни комнат для курсисток; в начале века здесь жили 1626 человек, из них тысяча — дети. При доме работали два детских сада, училища для мальчиков и девочек. А когда стало ясно, что матерям нужен заработок, вдовам закупили швейные машинки «Зингер» — чтобы у каждой было ремесло, пока дети на занятиях. К дому притянулось целое благотворительное общество: Абрикосовы, Гучковы, Морозовы, Боткины, Смирновы.
«В приюте в основу воспитания положили идею семьи. Дети жили небольшими группами, разных возрастов — чтобы старшие помогали младшим. И судьбу мальчиков совет отслеживал и после выхода из заведения. Для конца XIX века это был приют совершенно нового типа».
Ирина Левина
Экскурсовод и краевед