Евгений Раскатов: «В церкви ничего не заканчивается».

Анненкирхе расширяется буквально: мы сейчас не в Петербурге, но на вашем объекте. Почему Вуокса? Стратегия выйти в удалённый масштаб?

Мыслим большой проект, на самом деле. Христианский арт-парк в лесу. Про расширение. Церковного наследия в целом немного осталось, я выискивал, что есть в регионе. На Вуоксе — две кирхи: Вуоксела и Вуоксенранта. Но что делать с церквями в лесу — непонятно. Прихода тут не будет, люди не живут, добраться трудно. И мы решили действовать в комплексе: рядом организовали приходскую базу, есть земля. Теперь есть и переданные нам государством кирхи. Если бы не они, идея христианского арт-парка не родилась бы.

Звучит как самый необычный вид драйва: не только владеть памятниками, которые почти руины, но и придумывать, как интегрировать их в новую реальность.

Вообще — да. Эти церкви построены людьми, жившими здесь сто лет назад. Одно-два поколения — и они будут утрачены безвозвратно. Для меня это как задача: сейчас подхватить, сохранить. Что будет дальше — никому не известно. Законсервировать памятник — уже большое дело.

Кажется, будто сложности для тебя даже желанны. Они — составляющая твоего принципа действовать?

Точно. У Карла Маркса как было: деньги → товар → деньги со штрихом. То есть деньги — начальная точка и точка, к которой всё стремится. А у меня формула: проблема → решение проблемы → решение рождает новые проблемы. Поэтому проблемы — это хорошо, к ним надо стремиться. Если их нет — значит, что-то в жизни идёт не так. Мы всё время должны быть в борьбе. Сейчас мы в борьбе за Анненкирхе, за Вуокселу. Эта борьба рождает проекты, которые просто так не придумаешь. Кому бы пришло в голову проводить в церкви выставки, концерты?

Градозащитник вздрогнет, но ты прямо говоришь, что не фанат сохранения ради сохранения. Как так?

Есть, с одной стороны, наследие, а с другой — развитие. Есть помеха движению — я за развитие. Смотри: есть Исаакиевский собор — храм мирового уровня. Но на его месте раньше стояли три другие церкви. Если бы тогда существовал нынешний надзор, он бы не позволил их снести — и Исаакиевского бы не возникло. В общем, нужен баланс и определённого рода смелость.

Евгений, свою работу ты описываешь без пиетета — «палки и скотч». Это цитата.

Церковное искусство за века существования порой превращается в объект поклонения. Скажем, здание начинает быть интересным само по себе и теряет цель, ради которой строилось. И вот уже на некой архитектурной биеннале священник говорит студентам: ребята, ничего не придумывайте, как строить церковь — давно известно, копируйте. А мне это скучно. У нас нет ни Микеланджело, ни Леонардо. Мы люди простые, и инструменты — простые. Порой мы (в Анненкирхе) делаем из палок и скотча — на это пока смотрят без придыхания, никто на это не молится. Зато через такое проще передать мысль. Форма не имеет такого значения, как содержание.

Тогда зачем всё это — деньги, искусство, наследие?

Это средства. Я различаю средства и цели. Средства — деньги, искусство, наследие. Цель — прививка Евангелием этому миру. Наши государственные мужи говорят о традиционных ценностях, но не всегда понимают, что это. А церковь знает — потому что они как минимум заложены в традиционных конфессиях народов России. Наследие — лично мне — помогает получить право голоса. Потому что всё время находишься в состоянии оправдания: говоришь о добром и вечном — и должен ещё доказать, что имеешь на это право. История — одна из таких индульгенций. Говоря о лютеранах, например: мы не из Америки приехали. Не Трамп нас тут высадил, не Байден, не финны. Мы местные, местные русские лютеране. У нас община в Петербурге с 1632 года — что ещё в Петербурге есть с 1632-го?

Религия и благотворительность — едва ли не самые чувствительные темы из существующих. Как ты говоришь о них так, что люди слушают, а не закрываются?

Вопросы духовные и моральные — очень интимные. И трудно человеку о них говорить. Я всё время в такой ситуации. Не всегда легко выразить всё, что на душе. И это хорошо: вынужден формулировать не только для того, кто спрашивает, но и для себя.

А что чувствуешь здесь — на руинах, хранящих тонны памяти: исторической, политической и просто людской? Для чего этот мэтч: ты и лютеранское наследие?

Значит, есть Бог. Я верю. Есть некое положительное влияние Бога на человечество. И Бог действует через людей. Соответственно, считаю важным эту идею нести в массы. Для меня наследие — инструмент, не цель.

Наследие — всегда обширная тема, и бюрократических заморочек наверняка предостаточно. Как тебе GR (отношения с государством), есть контакт?

Есть, хотя бы не препятствуют. Вообще, я привык входить в открытые двери. Есть возможность, располагают время, люди, ресурсы — надо делать. Тяжело — можно пока не делать. Из камня, конечно, можно и воду выжать, но если есть озеро — надо пойти и набрать. Нужно сделать как можно меньше движений, чтобы был результат. А как появляется результат — легче делать и следующие движения.

Кажется, что себе особой роли в этой истории ты не отводишь, говоря достаточно скромно. А личные цели и кайф?

От меня тут правда мало зависит. Любые исторические явления редко носят индивидуальный характер — это всегда совпадение места, времени, контекста, а человек оказывается недостающим элементом. Я как действующее лицо просто попал в этот момент, в эту культуру. Церковь по своей природе настроена на созидание — благотворительность, между прочим, появилась благодаря церкви. И Красный Крест, и Армия спасения выросли из христианских корней. Отсюда моя цель и кайф — делать мир лучше через проповедь библейских истин.

Чиновника часто заботят лишь ближайшие пять лет. А тебя?

А мне всё равно. У меня впереди пятьдесят лет, сто, даже двести — знаю, что этот срок не проживу. Зато наша деятельность его спокойно проживает. У церкви большой плюс — способность мыслить не одним поколением. В Испании вон собор наконец достроили. Если бы человек мыслил, что ему надо достроить прямо здесь и сейчас, при своей жизни, — таких проектов бы не было. Так что я по этому поводу не парюсь. Точку я изначально не собираюсь ставить.

Получается, финал даже нежелателен?

Я своё дело не доделаю — умру раньше. А если доделаю, это будет полный отстой, потому что такое нельзя финализировать. Плевать, что не закончено, — главное начать. Сейчас в наш лагерь дети приезжают; вырастут, своих привезут и скажут: мы тут были, когда всё начиналось. И дело продолжится дальше. В церкви ничего не заканчивается.