Мы в обители антиквариата и смотрим на хранилище сегодня изнутри — редкая возможность проникнуть в закулисье аукционного дома. Помните самую невероятную находку, откуда она пришла?

С помойки! Зашла как-то совершенно юная девушка, достаёт пакет — а там офорты Василия Звонцова, мастера, написавшего о них книгу. Целая пачка листов, методично разорванных пополам. Она шла мимо помойки, увидела папку и решила зайти спросить: стоящее или нет? Стоящее. Хорошо, что нашли. Мы потом их очень хорошо продали.

А как выглядит обычный день искусствоведа в аукционном доме — без романтики?

Я прихожу, сажусь за стол с кучей всего, что принесли за выходные: перебираю, измеряю, описываю, осматриваю. Каждый месяц — около двух тысяч новых предметов.

Чем эта реальная работа отличается от той теории, что дают в университетах?

Здесь полевые условия, конечно. Курсовую, например, можно писать полгода: возвращаться, бросать, не ходить в библиотеку. А тут перед тобой вещь, которая не разговаривает, но надо понять, что это. Есть две недели, чтобы мобилизовать все ресурсы. Бывает такое: звонишь эксперту — подскажите, что это? А он: «Видел такой предмет один раз в жизни, на странице учебника. Ничем не могу помочь. Сама».

И что тогда?

Знать человека, который знает человека, который знает человека, — золотое правило. Без этого в нашем деле никак. Невозможно быть спецом во всём: кто утверждает обратное — скорее всего, лжёт. Мне посчастливилось: коллеги рады делиться. Нет профессиональной зависти — скорее чувство плеча: все работаем на общее благо. Можно сказать, память против забвения: мы стараемся спасти истории и судьбы.

Обычно наследие спасают музеи и архивы. Здесь — аукционный дом. История чьих вещей стала для вас особенной?

Самая свежая — история Ады Ивановны Оношкович-Яцыны, русской поэтессы и переводчицы. Она умерла трагически рано в 1935 году. Училась в студии переводов Михаила Лозинского, входила в круги поэтической элиты Петрограда: была знакома с Ахматовой, Ходасевичем, Ивановым и другими и была женой моряка Евгения Шведе. Успела опубликовать всего несколько книг. Потом её вещи, как и сама писательница, на почти на сто лет просто выпали из культурного поля.

Как выглядит наследие, когда оно приезжает к вам? Подозреваем, совсем не начищенным до блеска.

Часто — в спортивных сумках и разбитых коробках. Архив Ады Ивановны, например, попал к нам от наследников падчерицы её мужа — седьмая вода на киселе. Для них это чужое: коробки с непонятными людьми, которые жили сто лет назад и никакой ценности не представляют. А разбираться — кропотливый труд, тут нужны знания.

Так начинается работа искусствоведа. Если мы на денёк станем вашими глазами, как увидим этот процесс?

Всё начнётся с восстановления истории с нуля. Разбираемся в обширной генеалогии: в письмах и дневниках упоминается много людей, важно понять, кто кому кем приходится. Букинистический отдел будет месяцами расшифровывать почерк автора: у Ады, скажем, сохранились дневники за семнадцать лет жизни. Так, вещь за вещью из коробок собирается человек.

Создаётся ощущение, словно человек встаёт напротив в полный рост. Вся его история — на руках, буквально.

Да, иногда мы можем даже увидеть своего героя. Вот у Оношкович-Яцыны мы нашли фотонегатив, на котором она делает селфи: ставит перед зеркалом кодак — а он тогда стоил космических денег — и фотографирует себя.

Торги разносят архив по чужим рукам. Скептик спросит: а это точно про сохранение?

Когда вещь уходит с торгов, она оживает, увидев свет. Больше не пылится в ящике стола и не гниёт в подвале. И снова могу привести пример из истории с архивом Ады: её фотографии были проданы и теперь готовятся быть опубликованными в разных научно-популярных изданиях. Другой пример — портрет Ивана Фомина кисти Осипа Браза, который висит у нас в офисе: он никогда не был в обороте, не публиковался и не выставлялся. Мы буквально сняли его со стены в доме наследников архитектора — и впервые показали публике. На самом деле это самое ценное: материал не лежит за шкафом, а живёт.

Как эмоционально открепиться от судьбы человека, которую исследуешь так долго?

Расскажу свежую историю. Мы разыскали захоронение Ады на Смоленском лютеранском кладбище. Пришли октябрьским утром: была питерская морось. Но стоило только увидеть могилу, как засветило солнце, подул тёплый ветерок. Ужасно романтичная история. Для меня это был почти катарсис: огромный пласт работы завершился, мы зафиксировали момент — и можно отпустить. А назавтра были её торги — и так совпало, что ровно девяносто лет со дня смерти. Если подключить мистику, совпадений было много. Шутим, что Ада будто сама нас нашла.

Что с ее архивом происходит теперь?

После аукциона Ада Ивановна приобрела вторую жизнь. Фотографии из её архива вошли в книгу о петербургских дачах, которую издают «Подписные издания», — целая глава будет посвящена её семье. Насколько нам известно, готовится монография. Её вещи не будут преданы забвению снова: они вошли в научный оборот, некоторые музеефицированы. Её судьба продолжает жить — с перерывом почти в сто лет. У меня от этого горько-сладкое ощущение: жаль, что её история оборвалась именно тогда, когда она могла раскрыться. Если бы она не умерла, вполне вероятно, ряд «Ахматова, Цветаева, Гумилёв, Мандельштам» пополнился бы именем Оношкович-Яцыны.

Как вы всё это пропускаете через себя — и не разрушаетесь?

Первые годы было сложно: практически в каждую вещь погружалась. Это истощает — все-таки мы работаем с людьми, которые когда-то жили. Слишком погрузишься — потом плохо спишь. С годами я научилась абстрагироваться: вещь со мной на месяц — пройдёт аукцион, она продастся или вернётся владельцу, и всё закончится. Теперь есть я личная и я профессиональная. Личная старается не привязываться. Профессиональная погружается с головой, ведь это работа: мне надо понять, в чём тут суть.

А профдеформация искусствоведа аукционного дома существует?

Я хожу по улицам Петербурга, заглядываю в окна старых домов: интересно, что здесь, кто там. Сколько ещё лежит и ждёт, пока до него доберутся. А первые месяцы работы мне хотелось покупать всё, что нравится. Потом поймала себя на мысли: во-первых, останусь без денег, во-вторых — без пространства в квартире. У нас даже шутка есть: новый коллега проходит пару месяцев адаптации — и начинает покупать. Сначала по мелочи, потом что-то крупненькое. Всё, думаем: влился. Человек наш.

Каков идеальный наследник — если он, конечно, существует?

Идеальный наследник приносит кучу спортивных сумок, набитых крутыми вещами, и говорит: вы специалисты, по оценке сами сориентируетесь, чао-какао, я на Мальдивы. И полгода его нет. Это абсолютная творческая свобода — и такие торги успешнее всего проходят. Чаще случается по-другому: наследники дотошно вникают во всё и хотят управлять процессом. И ты просто выполняешь функцию рук.

Молодая женщина-эксперт в мире антиквариата — это до сих пор вызов?

Отчасти да. Приходит как-то дедушка: «Мне нужен эксперт по живописи». Выхожу — а он меняется в лице: «А мужчины-эксперта у вас нет?» Жив стереотип, будто специалист должен быть седовласым, в очках, с тростью. Включаю психолога в таких случаях. Но большинство клиентов — адекватные и прогрессивные.

С чего начинается искусствовед?

У меня в семье все так или иначе были связаны с искусством. Дядя — ювелир: всё, что я ношу, сделано им. Он прививал мне любовь к прекрасному, мы вместе ходили в музеи. Одно из самых ярких воспоминаний детства: как-то дядя высыпал на мои детские ладошки бриллианты. Семья моим порывам не препятствовала.

Наверняка что-то сказали, когда вы объявили, что идёте в искусство?

Сказали: «Ну, на такой работе не озолотишься, но ничего, попробуй». Главное, что их заботило: что ты кушать будешь, дорогая? Но я была уверена, что всё сложится отлично. Так и случилось.

Вы могли бы работать в музее — в том же Эрмитаже. Были ли такие порывы?

Эрмитаж в моей карьере уже случился: почти два года я провела в Отделе рисунков во время написания магистерской диссертации. Но там одни и те же вещи и люди. Здесь каждый месяц — новые две тысячи предметов, дедлайны горят. Это мой темп. С коллегами шутим, что мы своего рода адреналиновые наркоманы — просто тема другая. Сидишь над вещью, не понимаешь, что это, а потом в моменте — оп, нашлось, бинго! — это самое крутое ощущение. Драйв невероятный!

Похоже, вы из тех, кому за работу можно не платить.

Мне ужасно повезло: я из тех счастливчиков, которые могут назвать работу своим хобби. Прежде всего мне нравится работать с вещами и соприкасаться с историями. Всё как в известной фразе: «Выбери дело по душе — и не будешь работать ни дня».

И всё-таки — почему искусство?

Я не представляю себя ни в чём другом. Это моя вода — и я рыба в ней.

Ада Ивановна возродилась через наследие из спортивной сумки. Кто следующий герой, кого можно воскресить из вещей?

Я пишу диссертацию про князя Аргутинского-Долгорукова, петербургского коллекционера. После революции он был вынужден эмигрировать во Францию, и история его забыла. Собираю информацию о нем по крупицам уже много лет, но в какой-то момент забросила. А когда закончился аукцион Ады Ивановны, поняла: если я не продолжу — кто им будет заниматься? Наследников он не оставил, о нём практически никто не помнит и не знает. А он же жил! Был человек, теперь — есть ещё один, кому в кайф из строчек витиеватого почерка и пыльных архивов воссоздать чью-то судьбу.