Начнём не с биографии. Где ты был в последние дни?

Позавчера ночью вернулся из экспедиции в Костромскую область. В командировке за один выезд приходится успеть максимум: осмотреть объекты, проверить ход работ, встретиться с партнёрами. Поездки всегда непредсказуемы: список «сделать» растёт прямо по дороге.

В этот раз, помимо рабочих дел в Неронове и волонтёрской экспедиции, случилось радостное событие: мы организовали венчание наших меценатов — Дениса и Марии. Они питерские, зимой были у нас в Неронове, реставрируют дом в Тотьме — и у них родилась идея повенчаться. Мы помогли с организацией, украсили храм. Волонтёрская экспедиция превратилась ещё и в праздник.

Все гости приехали на телеге. Перед началом пошёл проливной дождь, была грязь, все переодевались в белое. Мне кажется, этот день запомнится — и им, и всем нам. Для умирающей провинции такое событие — большая редкость.

Ты помнишь первый дом, из-за которого подумал: с этим нужно что-то делать?

Я родился в Подмосковье, в посёлке Архангельское, рядом со знаменитой усадьбой. Запад Подмосковья во времена моего детства был райским местом: бесконечная цепочка усадеб, парков, старинных храмов, ландшафты вдоль Москвы-реки. Я рос в обычной пятиэтажке, среди огородов и гаражей, но прогулки, купание в реке — всё происходило среди этой красоты. Думаю, мои градозащитные позывы растут именно оттуда, из детства. Когда всё это начали вырубать и застраивать, естественно, захотелось защищать.

А когда ты увидел заброшенные церкви и усадьбы Тверской и Костромской областей — что было сильнее: злость, отчаяние, ответственность?

Скорее злость. Не злоба, а именно злость — на систему охраны наследия, на бесконечную «оптимизацию», на равнодушие к провинции. И, конечно, отчаяние. Когда в конце нулевых я впервые увидел, что происходит с сельским наследием, меня это очень задело. Я начал поддерживать инициативы, которые уже существовали: «Сельскую церковь», «Вереницу», «Общее дело», потом Крохино. Затем появились терем Асташово и интерес к костромской глубинке. Так постепенно всё дошло до «Консервации».

Ты рассказывал про первые поездки. Что это было за ощущение?

Помню первый выезд в Николу Высоку — году в 2015-м или 2016-м, когда там рухнул иконостас. И помню жуткое чувство тоски и обречённости. Я возвращался из таких поездок и болел — мне было физически плохо. Невозможно видеть, как всё погибает, и не понимать, что с этим можно сделать.
Сейчас настроение другое. Многое по-прежнему гибнет, но развился туризм, появились гостиницы, дороги. А главное — мы начали делать реальные работы. Ты видишь, что объекты удаётся спасать, и понимаешь: перспектива есть.

Когда ты впервые приезжаешь на руинированный объект, что делаешь первым делом?

Обычно мы едем туда, о чём уже что-то знаем: есть письма, информация, иногда контакт с людьми, связанными с местом. На месте включается рабочий алгоритм: осмотреть объект со всех сторон, понять, за что можно ухватиться, с чего начинать спасение. Отснять, показать специалистам, определить набор действий.

Бывает, картинка и реальность не совпадают. Место казалось глухим и безнадёжным, а приезжаешь — оно обжитое, тебя кто-то встречает, и всё уже не так страшно. А бывает наоборот: объект в жутком состоянии, плохая погода — и растерянность: непонятно, как с этим совладать.

По каким признакам ты понимаешь, что у места есть шанс?

Самое важное — опора на местное сообщество. Если до объекта нужно добираться на тракторе и на месте никого нет, сразу понимаешь: будет долго, дорого и сложно. А если есть староста; бабушка, которая примет на ночёвку и напоит чаем; кто-то, кто косит траву у храма; мужики в деревне, готовые помочь, — появляется опора. Невозможно ничего сделать, если местные жители полностью выключены из процесса.

В какой момент появилась «Консервация»?

Эта работа всегда была мне интереснее градозащиты, но на неё не оставалось сил: в градозащите у меня были миссия и ответственность. Я страшно завидовал людям, которые ездят в экспедиции на север, в глубинку, занимаются сохранением на месте.

Потом я ушёл из подмосковного ВООПИиК, случился ковид, многое изменилось — и в жизни, и в Доме Телешова. У всех был общий кризис и поиск новых форматов. Идея «Консервации» зрела несколько лет: я искал партнёров, предлагал концепцию всем подряд — не складывалось. А в первый постковидный год мне позвонил человек, с которым мы случайно познакомились на чьём-то дне рождения, — я тогда рассказывал про эту идею. Он сказал: помню концепцию, она мне нравится, у меня есть деньги её поддержать. С этого всё началось. Я нанял первого сотрудника, вернулся в Дом Телешова — там тогда была абсолютная помойка, всё разворовано и загажено — и мы начали строить организацию с нуля.

Получается, кризис привёл к новому формату?

Да. Каждый раз удивительно: оказываешься в кризисе, кажется, всё умерло, ты больше не хочешь слышать об этой сфере. А потом кризис приводит к новому формату. Сейчас, когда протесты и прямые акции невозможны, созидательная деятельность — сделать что-то своими руками и увидеть результат — нас всех просто спасает.

Объясни простыми словами: что такое консервация?

Главная задача — защитить объект от осадков: от снега, дождя, ветра. Для этого нужна крыша. А чтобы крыша была долговечной, ей нужна опора — значит, стены нужно отремонтировать или придумать опорные конструкции. Если внутри сохранились росписи, иконостас, лепнина, после крыши укрепляем их.
За основу мы берём европейское понимание консервации: это бережная работа с памятником, цель которой — максимально сохранить подлинник. В терминах российского законодательства — противоаварийные работы с элементами реставрации. Решение всякий раз индивидуальное: иногда временная крыша или подпорки лучше, чем ничего.

А почему нельзя просто оставить руину живописно разрушенной?

Это дискуссионный вопрос. В России до сих пор нет ни одного реализованного проекта правильной консервации руины, если говорить о бесхозяйных памятниках. Одно дело — флигель «Руина» в Музее архитектуры: отапливаемое здание, охрана, коммуникации. Другое — если такую руину оставить в лесу: она может оказаться нежизнеспособной.

Вызов в том, чтобы найти решения, которые сохранят благородную обшарпанность, не превратят памятник в новодел — и при этом дадут ему возможность долго жить в этом виде. Часто предлагают «красивое укрытие», эффектную конструкцию, но на практике ничего оптимальнее традиционной крыши по историческому образцу обычно не находится.

И даже со штукатуркой всё непросто. В Николе Высоке мы решили не штукатурить: облезлые стены живописны. Прошло пять лет — и мы видим, что росписи внутри продолжают намокать сквозь стены. Каждый объект — это разный кирпич, разное время, разные ветра и влага. Единой методички не существует. На каждом новом объекте мы заново учимся.

Когда ты понял, что это уже не ты один, а работающая структура?

Я с самого начала понимал: один в поле не воин. В нашем положении с наследием ничего нельзя добиться, если ты один и у тебя «проект имени себя». Поэтому я всегда много внимания уделял строительству сообщества. Основной бюджет на этапе становления организации шёл на команду: найти координаторов, собрать костяк. Бюджеты были смехотворные, и почти все деньги уходили на зарплаты — нужны были дополнительные руки. Благодаря этим рукам уже можно собирать средства и наращивать объём работ.

То есть твоя роль — медиаторская?

Да. Даже если ты один и у тебя миллиард — без сообщества ничего не сделаешь. В России не существует коммерческой команды, которую можно нанять под ключ. Ты всё равно должен решать миллион вопросов на земле, разговаривать с местными жителями. За тебя это не сделает никто.

Зачем нужен «Открытый каталог наследия»?

Самый частый запрос к нам: объясните, какой у объекта статус, кому он принадлежит, что с ним можно делать. Люди не знают, где взять эту информацию: государственные реестры неполные, общественные ресурсы разрознены. Каталог собирает всё вместе — статус, собственника, наличие инициативной группы и куратора, сделанные работы. Эффект уже виден: общаться с людьми в регионах стало проще, заявок на кураторство — больше.

Кто эти люди — волонтёры «Консервации»?

Волонтёров много: запрос на волонтёрство сильно превышает наши возможности его обработать. Самые массовые — те, кто хочет приехать и поработать руками. Есть волонтёры-специалисты, студенты и выпускники реставрационных направлений: они укрепляют живопись, работают с иконами и резьбой — по сути, будущие профессиональные реставраторы. Есть экспедиционные волонтёры. И есть интеллектуальные: они наполняют каталог, делают архивные запросы, помогают юридически и технически.
Отдельная категория — кураторы. Мы даём человеку вводные, объясняем юридическую и практическую сторону, и он начинает вести объект: общается с местными, готовит запросы, держит связь с нами. Это высокий уровень вовлечения.

Если человек дочитает это интервью и захочет помочь — что делать?

Написать на общий контакт — мы сориентируем по направлениям. Помогать можно не только в экспедициях: волонтёры нужны и в Доме Телешова в Москве. Мы постоянно что-то реставрируем, работаем с архивом, таскаем мебель. Недавно к нам пришёл волонтёр-электрик. Помогать можно очень по-разному.

Что для тебя Дом Телешова?

Я человек не московский, а подмосковный — личной привязки к Москве у меня не было. Через Дом Телешова я воспринимаю Москву как исторический город: Ивановская горка, Покровка, Хитровка — самый сохранный район, замечательное сообщество. Дом Телешова для меня в Москве — действительно дом. И я не представляю, как занимался бы этой работой в обычном офисе: сама среда — стены, район, люди вокруг — погружает в тему наследия.

Дом сейчас сам себя содержит?

Было всякое: нас отсюда выселяли, случались кризисы. Ушло четыре года, чтобы вывести дом на самоокупаемость. С 2025-го он сам покрывает коммунальные платежи и ремонты. Хочется, чтобы оставалось и на работу «Консервации», — над этим работаем.

Консервация — это ожидание лучших времён. Какими ты их видишь?

Лучшие времена — это когда начнётся реальная поддержка регионов. Не на словах. Когда прекратятся оптимизация, закрытие школ и больниц, отток людей. Если в регионе не останется ни одного жителя — ни одного человека, который может открыть объект, встретить волонтёров, — никакая программа наследия не сработает. Хорошо, что появилась госпрограмма консервации и на брошенное региональное наследие впервые выделяют деньги. Но это мизерные проценты от масштаба. Светлое будущее могло бы наступить в любой момент — была бы политическая воля.

Последний вопрос. Есть место, куда ты приезжаешь не спасать — просто побыть?

Наверное, Хвалынск. Я полюбил его не столько как исторический город, сколько как место с невероятной природой: гулять, купаться в реке, смотреть на красивый луг. Правда, полностью отвлечься от мыслей о наследии в России не получается: всё равно замечаешь то обшитый сайдингом домик, то разваливающееся здание. Поэтому природа для меня — главный способ переключения.