Начнём не с биографии. Где ты был в последние дни?

Позавчера ночью вернулся из экспедиции в Костромскую область. В командировке за один выезд приходится успеть максимум: осмотреть объекты, проверить ход работ, встретиться с партнёрами, ну и самим поработать руками. . Поездки всегда непредсказуемы: список «сделать» растёт прямо по дороге.

В этот раз, помимо рабочих дел в Неронове и волонтёрской экспедиции, случилось радостное событие: мы организовали венчание наших меценатов — Дениса и Марии. Они питерские, зимой были у нас в Неронове, реставрируют дом в Тотьме — и у них родилась идея повенчаться. Мы помогли с организацией, украсили храм. Волонтёрская экспедиция превратилась ещё и в праздник.

Все гости приехали на телеге. Перед началом пошёл проливной дождь, была грязь, все переодевались в белое. Мне кажется, этот день запомнится — и им, и всем нам. Для умирающей провинции такое событие — большая редкость.

Ты помнишь первый дом, из-за которого подумал: с этим нужно что-то делать?

Я родился в Подмосковье, в посёлке Архангельское, рядом со знаменитой усадьбой. Запад Подмосковья во времена моего детства был райским местом: бесконечная цепочка усадеб, парков, старинных храмов, вписанных в ландшафты вдоль Москвы-реки. Я рос в обычной пятиэтажке, среди огородов и гаражей, но прогулки, купание в реке — всё происходило среди этой красоты. Думаю, моя градозащитная мотивация исходит именно оттуда, из детства. Когда всё это начали вырубать и застраивать, естественно, захотелось защищать.

А когда ты увидел заброшенные церкви и усадьбы Тверской и Костромской областей — что было сильнее: злость, отчаяние, ответственность?

Скорее злость. Не злоба, а именно злость — на систему охраны наследия, на бесконечную «оптимизацию», на равнодушие к провинции. И, конечно, отчаяние. Когда в конце нулевых я впервые увидел, что происходит с сельским наследием, меня это очень задело. Я начал следить за инициативами, которые уже тогда существовали: «Сельскую церковь», «Вереницу», «Общее дело», Крохино, по мере возможностей поддерживать их. А интерес к костромской глубинке появился благодаря терему Асташово. Так постепенно всё дошло до «Консервации».

Ты рассказывал про первые поездки. Что это было за ощущение?

Помню первый выезд в Николу Высоку — году в 2015-м или 2016-м, когда там рухнул иконостас. И помню жуткое чувство тоски и обречённости. Я возвращался из таких поездок и болел — мне было физически плохо. Невозможно видеть, как всё погибает, и не понимать, что с этим можно сделать.

Сейчас настроение другое. Многое по-прежнему гибнет, но развился туризм, появились гостиницы, дороги. А главное — мы начали сами проводить реальные работы. Ты видишь, что объекты удаётся спасать, и понимаешь: перспектива есть.

Когда ты впервые приезжаешь на руинированный объект, что делаешь первым делом?

Обычно мы едем туда, о чём уже что-то знаем: есть письма, информация, иногда контакт с людьми, связанными с местом. На месте включается рабочий алгоритм: осмотреть объект со всех сторон, понять, за что можно ухватиться, с чего начинать спасение. Отснять, показать специалистам, определить набор действий.

Бывает, картинка и реальность не совпадают. Место казалось глухим и безнадёжным, а приезжаешь — оно обжитое, тебя кто-то встречает, и всё уже не так страшно. А бывает наоборот: объект в жутком состоянии, вокруг ни души или неприветливая встреча, а еще плохая погода — и растерянность: непонятно, как с этим совладать и на что опереться. В таких случаях взяться за дело помогает только определенный авантюризм.


По каким признакам ты понимаешь, что у места есть шанс?

Самое важное — опора на местное сообщество. Если до объекта нужно добираться на тракторе и на месте никого нет, сразу понимаешь: будет долго, дорого и сложно. А если есть староста; бабушка, которая примет на ночёвку и напоит чаем; кто-то, кто косит траву у храма; мужики в деревне, готовые помочь, — появляется опора. Невозможно ничего сделать, если местные жители полностью выключены из процесса.

В какой момент появилась «Консервация»?

Эта работа всегда была мне интереснее градозащиты, но на неё не оставалось сил: в градозащите у меня были своя миссия и большая ответственность за организацию и перед людьми, кто мне доверял. Я страшно завидовал друзьям и коллегам, которые ездят в экспедиции на север, в глубинку, занимаются сохранением на месте, а не только сидят в кабинетах и судах.

Потом я ушёл из подмосковного ВООПИК, случился ковид, многое изменилось — и в моей жизни, и в нашей штаб-квартире — Доме Телешова. У всех был общий кризис и поиск новых форматов. Идея «Консервации» зрела несколько лет: я искал партнёров, предлагал концепцию всем подряд, ходил по меценатам — не складывалось. А в первый постковидный год мне позвонил человек (Алексей Гореславский), с которым мы случайно познакомились на одном дне рождения, — я тогда рассказывал про эту идею. Он сказал: помню концепцию, она мне нравится, у меня есть деньги её поддержать. С этого всё началось. Я нанял первого сотрудника (Машу Судиловскую, она работает до сих пор), вернулся в Дом Телешова — там тогда была абсолютная помойка, всё разворовано и загажено — и мы начали строить по сути новую организацию с нуля.


Получается, кризис привёл к новому формату?

Да. Каждый раз удивительно: оказываешься в кризисе, кажется, всё умерло, ты больше не хочешь слышать об этой сфере. А потом кризис приводит к новому формату. Сейчас, когда градозащитные протесты, любые акции прямого действия в защиту наследия практически невозможны, созидательная деятельность — сделать что-то своими руками и увидеть результат — нас всех просто спасает.

Объясни простыми словами: что такое консервация?

Главная задача — защитить объект от осадков и неблагоприятного климатического воздействия: от снега, дождя, ветра. Для этого нужна крыша. А чтобы крыша была долговечной, ей нужна опора — значит, стены нужно отремонтировать, укрепить или придумать опорные конструкции. Если внутри сохранились росписи, иконостас, лепнина, при возможности, мы укрепляем их.

За основу мы берём европейское понимание консервации: это бережная работа с памятником, цель которой — максимально сохранить подлинник. В терминах российского законодательства консервация понимается очень узко  — только как противоаварийные работы. По сути мы проводим противоаварийные работу с элементами реставрации, это методику еще тридцать лет назад выработал Центр «Сельская церковь». Мы стремимся к маскимально долговечным решениям на памятнике. Но решение всякий раз индивидуальное, исходя из срочности работ и наличия ресурсов: иногда временная крыша или подпорки лучше, чем ничего.

А почему нельзя просто оставить руину живописно разрушенной?

Это очень дискуссионный вопрос. В России до сих пор нет ни одного реализованного проекта долгосрочной консервации руины, если говорить о бесхозяйных памятниках в провинции. Одно дело — флигель «Руина» в Музее архитектуры: отапливаемое здание, охрана, коммуникации, качественная крыша и окна. Другое — если такую руину оставить в лесу и без полноценной крыши: она может оказаться нежизнеспособной. В нашем климате без соответствующего поддержания здания гибнут очень быстро.

Вызов в том, чтобы найти решения, которые сохранят «благородную обшарпанность», не превратят памятник в новодел — и при этом дадут ему возможность долго жить в этом виде. Часто на картинках современных архитекторов можно увидеть какие-то эффектные конструкции, якобы консервирующие памятник, но на практике ничего оптимальнее традиционной крыши по историческому образцу не находится.

И даже со штукатуркой всё непросто. Например, в Николе-Высоке под Весьегонском, где идут масштабные работы в Преображенском храме, реставраторы сначала приняли решение не штукатурить стены, их естественная «облезлость» даже всем нравилась. Однако спустя пять лет стало понятно, что даже при наличии крыши, неоштукатуренные стены продолжают намокать, здесь сказывается еще и огромная высота памятника и возвышенное место с ветрами. А ведь внутри сохранились порясающие росписи, которые мы укрепляем. Поэтому храм все равно надо штукатурить.

Каждый объект — это разные материалы, технологии, разное время создания, разные ветра и влажность. Единой методички не существует. На каждом новом объекте мы продолжаем учиться, а реставраторы вырабатывают конкретные методики для объекта, опиарясь на исследования и большой опыт.

Когда ты понял, что это уже не ты один, а работающая структура?

Я с самого начала понимал: один в поле не воин. В нашем положении с наследием ничего нельзя добиться, если ты один и у тебя «проект имени себя». Поэтому я всегда много внимания уделял строительству сообщества. Основной бюджет на этапе становления организации шёл на команду: найти координаторов, собрать костяк. Бюджеты были смехотворные, и почти все деньги уходили на зарплаты — нужны были дополнительные руки. Благодаря этим рукам уже можно было дальше искать средства, начинать делать проекты и первые работы.

То есть твоя роль — медиаторская?

В определенной мере да, но это слишком узкий термин. Организаторская, лидерская в какой-то степени. Надо же еще всех увлечь нашей странной для многих идеей и преодолеть немало скепсиса со всех сторон. Даже если у тебя миллиард, но ты один — без сообщества ничего не сделаешь.

В России не существует коммерческой команды, которую можно нанять под ключ для решения проблем наследия в провинции. Ты всё равно должен решать миллион вопросов на земле, разговаривать с местными жителями, меценатами, священнослужителями и представителями власти всех уровней. Этим мы с командой и занимаемся каждый день, за нас это не сделает никто.

Зачем нужен «Открытый каталог наследия»?

Самый частый запрос к нам: объясните, какой у объекта статус, кому он принадлежит, что с ним можно делать. Люди не знают, где взять эту информацию: государственные реестры неполные, общественные ресурсы разрознены и не содержат юридической информации. Каталог собирает всё вместе — охранный статус, собственника, актуальное состояние памятника, наличие инициативной группы и куратора, сделанные или планируемые работы. Эффект уже виден: общаться с людьми в регионах стало проще, заявок на кураторство — больше.

Мы не претендуем на исчерпывающий реестр, это просто выборка нескольких сотен ценных объектов, по которым мы пытаемся облегчить работу по сохранению и обществу и государству. 

Кто эти люди — волонтёры «Консервации»?

Волонтёров много: запрос на волонтёрство сильно превышает наши возможности его обработать. Самые массовые — те, кто хочет приехать и поработать руками. Есть волонтёры-специалисты, студенты и выпускники реставрационных направлений: они укрепляют живопись, работают с иконами и резьбой — по сути, будущие или уже опытные профессиональные реставраторы. Есть экспедиционные волонтёры, кто готов выезжать на много дней и берет на себя организационные вопросы или весьма рутинную бытовую работу. И есть условно «интеллектуальные» волонтеры (хотя все наши волонтеры интеллектуальные): они наполняют каталог, фотографируют и снимают, делают архивные запросы, помогают юридически и технически.
Отдельная категория — кураторы. Мы даём человеку вводные, объясняем юридическую и практическую сторону, и он начинает вести объект: общается с местными, ищет специалистов, организует в дальнейшем работы. Это высокий уровень вовлечения и мы только начинаем формировать институт «кураторства».

Но мы благодарны абсолютно каждому добровольцу, независимо от объема потраченного времени и сил.

Если человек дочитает это интервью и захочет помочь — что делать?

Написать на общий контакт mail@archconservation.ru — мы сориентируем по направлениям. Помогать можно не только в экспедициях: волонтёры нужны и в Доме Телешова в Москве. Мы постоянно что-то реставрируем, работаем с архивом, артефактами, таскаем мебель. Недавно к нам пришёл волонтёр-электрик. Нам нужны и дизайнеры и фотографы и маркетологи и искусствоведы и конечно архитекторы. Помогать можно очень по-разному.

Что для тебя Дом Телешова?

Я человек не московский, а подмосковный — личной привязки к Москве у меня никакой не было, ни родственников ни друзей, даже в институте я учился почти на МКАДе. Через Дом Телешова я воспринимаю Москву как исторический город: Ивановская горка, Покровка, Хитровка — самый сохранный район, замечательное сообщество.

Дом Телешова для меня в Москве — действительно дом. И я не представляю, как занимался бы этой работой в обычном офисе: сама среда — стены, район, люди вокруг — погружает в тему наследия. В общем-то Дом Телешова был московским центром сохранения наследия с 1970-х годов, таким он становится снова сейчас. С сентября Дом Телешова снова открывает свои двери для гостей. Мероприятия о культуре и наследии будут проходить практически каждый день.

Дом сейчас сам себя содержит?

Было всякое: нас отсюда выселяли, случались затяжные кризисы. С момента создания “Консервации”, долгих ремонтов и работы с домом - ушло четыре года, чтобы вывести дом на самоокупаемость. С 2025-го года сборы на дом как памятник и на его работу как Общественного центра ВООПИК стали покрывать все текущие расходы на его содержание и реставрацию. Конечно за это надо отдельно поблагодарить команду, работающую в доме. Хочется, чтобы оставалось еще и на работу «Консервации», — над этим мы пока работаем.

Консервация — это ожидание лучших времён. Какими ты их видишь?

Лучшие времена — это когда начнётся реальная поддержка регионов. Не на словах. Когда прекратятся безудержная оптимизация, закрытие школ и больниц, отток людей. Если в регионе не останется ни одного жителя — никакие программы сохранения наследия и усилия не сработают. Хорошо, что появилась госпрограмма консервации и на брошенное региональное наследие впервые выделяют деньги. Но это мизерные проценты от масштаба проблемы. Светлое будущее могло бы наступить в любой момент — была бы политическая воля.

Последний вопрос. Есть место, куда ты приезжаешь не спасать — просто побыть?

Наверное, Хвалынск, там мой единственный дом в прямом смысле слова. Я полюбил его не столько как исторический город, сколько как место с невероятной природой: бескрайняя Волга как море, холмы с яблоневыми садами и горы, покрытые живописным лесом,  - место рождения великого русского гения - Кузьмы Петрова-Водкина. Правда, полностью отвлечься от мыслей о наследии в России не получается: всё равно замечаешь то обшитый сайдингом домик, то разваливающееся здание, то снос, то уродливую новостройку... Поэтому природа для меня — главный способ переключения.